Красота как высший смысл бытия (Парадоксы феномена И. Ефремова)

К И.Ефремову-писателю прочно прилип ярлык «популяризатора» научных знаний. Он и сам журнальными публикациями дал толчок к такому пониманию своего Творчества. Однако на деле переход И.Ефремова от теоретических изысканий к художественному творчеству вовсе не является переходом к популяризаторству. И не внешние причины, не только тягак литературе привели И.Ефремова к тому, что в зрелом возрасте, в апогее научной славы он целиком отдается писательству.

Ученый с многосторонними интересами, Иван Антонович Ефремов понимает, что в двадцатом веке науки о человеке значительно отстают от наук естественных. Одновременно с этим интуитивно, неосознанно он делает открытие, к которому «чистыe философы» придут позже, а именно, что человека в его целостности нельзя изучить только научным путем, что многие грани человеческого в человеке подвластны лишь художественному исследованию.

Переход И.Ефремова к художественному творчеству - это переход от одних форм исследования к другим, «на путь разума через фантазию», переход от одних наук к другим: от геологии и палеонтологии к эстетике, философии, психологии - к наукам, которые практически разъединены, хотя и должны быть слиты в одну науку - человековедение. Именно художественное слово способно преодолеть их разобщенность, исследовать человека на стыке этих наук.

Переход к художественному творчеству, таким образом, стал для него не переходом к популяризации уже открытого, изученного наукой, но был реализацией решения «приступить к изучению самого сложного творения природы - мыслящего существа, человека», ибо «человек - та же вселенная, глубокая, таинственная, неисчерпаемая».

И. Ефремов начинался как ученый, на некоторое время стал ученым и писателем и, наконец, ученым-писателем, ученым-художником, открывающим новое путем художественного творчества. Его книги можно было бы назвать серьезным «научно-художественным творчеством», если бы этот термин не присвоили себе в последнее время именно популяризаторы уже открытого наукой.

Парадоксально, что этот переход осуществлялся в начале сороковых.

 В годы войны, когда требовалась одна наука - наука ненависти, И.Ефремов начинает развивать науку, утверждающую право человека на радость, науку красотыI. Да какой красоты! Государству нужна была баба-мужик, баба-лошадь, баба-бык, в лучшем случае мощная метростроевка. А И.Ефремов начинает восславлять изящество и женственность.

Все человековедческие науки сталинских времен доказывали, что общечеловеческих ценностей не существует, есть лишь классовые. Только на почве народности, классовости, партийности расцветала любая идеологическая доктрина. И только на этой почве могла произрастать новая ветвь мысли. А исходная позиция И.Ефремова зиждется на понимании, что суть культуры ядро культуры составляет общечеловеческое начало.

От писателей требуют «остросовременных» вещей, а он все дальше и дальше удаляется во времени и пространстве на край Ойкумены, на край Вселенной, во времена далекого прошлого и отдаленного будущего.
В годы, когда противопоставление человека и природы достигло такого уровня, что даже певцам природы показалось, что уже и сама природа тоскует о человеческих оковах, что уж не мила ей больше дикая свобода, И.Ефремов смело использует слово «жизнь» как понятие, объединяющее в себе природу и человека, находит сущностную общность человека с его  естественной средой обитания.

Нужна была недюжинная сила характера и смелость, чтобы бросать вызов за вызовом времени жесткому и жесткому, властно подавляющему все не соответствующее генеральной линии.
Однако даже и такой смелости мало.

Должна быта быть и глyбокая  прозорливостъ, чтобы за полвека до того, как руководящие уста партии провозгласят «приоритет общечеловеческих ценностей», почувствовать их острейшую необходимость для общества и начать исследовать, что там, в глубинах всечеловеческого, чт6 составляет фундамент его, с чего начинается человеческое в человеке.

И.Ефремов объявляет себя писателем-фантастом, и это определение тоже надолго закрепится за ним. Но фантастика - внешняя оболочка его центральной темы, суть которой связана со стремлением людей двадцатого века объять далекие горизонты прошедшего и грядущего, чтобы выявить нечто вечное, непреходящее, на чем стоит жизнь, чем она движется, что архиважно для сегодняшней действительности.
В годы, когда отечественная эстетика пребывала в глубоком застое, И.Ефремов берется за фундаментальныe эстетические понятия. И опять же парадоксально, но факт: в сегодняшнем развитии этих понятий крайне редко встретишь его имя, несмотря на то, что есть специальныe работы, посвященные непосредственно эстетическим взглядам И.Ефремова. Думается, происходит это по двум причинам. Во-первых, потому, что многие его положения стали азбучными истинами, аксиомами. Во-вторых, забвение происходит потому, что главное в его науке красоты остается неосмысленным. Эстетику И.Ефремова чаще всего сужают до тех постулатов, которые открыто высказаны автором или его героями. Меж тем, в литературном творчестве И.Ефремова научная и художественная стороны неразрывны, и ни одну из них нельзя рассматривать в отрыве от другой.

 И..Ефремов-ученый и И.Ефремов-художник. Две эти ипостаси сплетены  воедино именно золотыми нитями эстетики.

И.Ефремов-ученый поражает широкой энциклопедичностью, разносторонностью интересов, И.Ефремов-писатель, как все подлинные художники, верен одной теме - красоте. Цель ученого - открытие нового; у И.Ефремова-писателя любое научное открытие - это открытие-находка новой красоты, нового проявления совершенства. Ефремов-ученый - это зрелый мыслитель; Ефремов-художник сохраняет детско-юношеское отношение к миру, в котором незнакомого больше, чем знакомого, а все незнакомое - таинственно, все таинственное - прекрасно и полно чудесного. Ефремов-ученый все время подчеркивает свою приверженность материализму; Ефремов-художник - натура «впечатлительная и страстная», остро чувствующая мир, идеализирующая его тягy к совершенству. «Долг ученого, - пишет Ефремов, - да что долг! - весь смысл существования - не упустить случайно открывшееся ему, передать всем людям». (1,236); долг художника - передать людям «всю ясность и силу своей любви», приобщить «всех тодей к этому прекрасному чувству». Ученый-эстетик, И.Ефремов впитал в себя, осмыслил восточные и западные, древние и новейшие, национальные и иноземные теории красоты; И.Ефремов-художник раскрыл прежде всего силу красоты, роль красоты, сущность кpacoты как высшего смысла мироздания в целом и человеческого бытня в частности. Иван Антонович Ефремов - создатель «мыслей-образов», «мыслей-образов» красоты.
В многоплановости «мыслей-образов» гармонируют, сливаясь и противостоя, оттеняя и высвечивая друг друга два пласта, два подхода к феномену красоты. Внешний пласт представляют два героя, как раздвоенное alter ego писателя - ученый и художник, единые в «жажде научного понимания законов красоты», «жажде великих истин и любви к прекрасному». В глубинном пласте тоже неизменно два «героя» - природа и человек, единые в своей сущности: постоянном самосовершенствовании, единые в жажде-стремлении осуществления красоты. Восторженное восклицание одного из героев рассказа «Адское пламя»: «Этот остров - мечта. Какая природа, какие красивые женщины!..» - можно было бы поставить эпиграфом ко всему литературному творчеству писателя.

Внешний пласт - размышления-теоретизирование героев («лекционные монологи») - развивает красоту как целесообразность, из произведения в произведение наполняя понятие целесообразности все новым содержанием: к первоначальной (появившейся уже в самых первых рассказах) «красоте форм» постепенно добавляется «соответствие исполняемо му назначению», мера, гармония; от красоты-целесообразности природы Ефремов переходит к красоте-целесообразности творений рук человеческих, затем к красоте-целесообразности тела человеческого, и наконец, красоте-целесообразности обустройства общества.
Глубинный, художественный пласт - зачастую интуитивно, не планируемым, непредполагаемым путем, а самой тканью художественного произведения - через взаимоотношения людей, их восприятие-переживаниемира раскрывает многогранность красоты... не сводимой к целесообразности. Природная форма, декларируемая как красота, все чаще оборачивается выражением человеческого благородства, анатомическая целесообразность - проявлением человеческого величия, богатства человеческой души; оказывается, «может существовать такая одухотворенность тела, способного своими движениями, тончайшим изменением прекрасных форм выразить самые глубокие оттенки чувств, фантазии, страсти, мольбы и радости» (Ш, 189). Красота предстает как не позволяющая расчленять себя на внешнюю и внутреннюю, анатомическую и духовную. И Гирина (роман «Лезвие бритвы»), того самого Гирина, который настойчивее всехдругих героев Ефремова утверждает мысль, что красота - это целесообразность, в женщине поражает прежде всего «гордая осанка и открытый внимательный и веселый взгляд» и то сознание внутренней независимости, которое проявляется в ее «свободных и гибких движениях».
Юный скульптор Пандион (повесть «На краю Ойкумены») способен скопировать «пропорции тела», все внешние черты своей возлюбленной, всю ту самую целесообразность, которую достигла природа в женщине, но изваяние его оказывается лишь грубым и тяжелым подобием. Пандион понимает, что законы красоты - глубже, серьезнее и что он должен заново «предаться изучению кpacoты человека и мира».
И не парадоксально ли: «Таис Афинская» - роман, охватывающий период, когда греческие философы наиболее отчетливо связывали в единый узел красоту и целесообразность, -роман, вбирающий споры тех самых философов-эстетиков по другим жизненным  проблемам, роман, целиком посвященный красоте и восприятию всего, что творится в мире, сточки зрения кpacoты, роман этот не содержит сентенций о целесообразности ни в авторских раздумьях, ни в постоянных беседах героев романа о  красоте. Красота человека здесь прежде всего - его чувство красоты, способность переживать разнообразные проявления природы, радоваться другому человеку и радовать его все новым творением кpacoты. 

Внешний пласт литературного творчества представлен большим кругом событий. Внутренний - как музыкальная симфония - развивает образы - "подтемы". Если в первых рассказах любовь - интимное чувство мужчины к женщине, то постепенно оно перерастает во «всеобъемлющую  любовь». Если в первых рассказах прошлое - это разрозненные «ошечатки памяти», то постепенно оно станет неотъемлемой частью настоящего и будущего. Если в первых рассказах встретится фраза «незнакомая жизнь всегда кажется почему-то теплой, красивою», то можно быть уверенным, что Ефремов в дальнейшем будет размышлять и размышлять, почему так, пока не разгадает. Если в первых рассказах раненого человека возвращает к творчеству воля к жизни, то этот лейтмотив будет набирать все более мощную силу, пока не достигнет кульминационной точки в повести «На краю Ойкумены». А гимн женщине и гимн морю, величественно звучащие в последнем, вершинном романе «Таис Афинская», пусть слабыми аккордами, но наметился уже в первом его рассказе.

В одном из самых ранних произведений - «Эллинский секрет» - отчетливо, напористо звучит мысль: «Красота есть совершенство в исполняемом назначении, совершенство целесообразности, экономии материала, прочности, силы, Быстроты» (1, 43). Эта мысль-гипотеза будет, с одной  стороны, настойчиво пропагандироваться, с другой, на разном материале апробироваться в последующих произведениях. Но в этом же рассказе, в самом конце, в последней фразе, как нечто незначительное рядом со значительным, как некие сопутствующие атрибуты, характерные лишь для искусства, для скульптуры, появляется скромное уточнение: «Я увидел в ней то самое высшее совершенство целесообразности, что все вы назовете красотой, в которую любовь автора вложила радостное и легкое движение» (1, 62).

Здесь - та завязка, та прелюдия, которая развернется во всем дальнейшем творчестве. Здесь зарождается тот контрапункт, где главной темой звучит «красота есть целесообразность», побочной - «красота есть любовь и движение», а связующей, непрерывно развивающейся мелодией- идея совершенства. Однако главный парадокс феномена ефремовской красоты в том и состоит, что побочная тема постепенно вытесняет главную.

Природа - вся! - целесообразна. «В природе ничего «спроста» не бывает! (2, 19). Семьсот миллионов лет развития нашей планеты – это «создание все более совершенных энергетических систем жизни» (11, 402). «Медленно, в миллионах поколений, совершенствовался организм животного» (1, 231). Человек есть высшая, мыслящая, наиболее совершенная  форма эволюции живого.

Чисто научные сопоставления все чаще и чаще наводят И.Ефремова на мысль, что постоянное совершенствование природы есть основной закон ее саморазвития и вместе с тем - основной закон кpacoты. Красота есть движение к все более совершенным формам.

Развитие - совершенствование природы - движение слепое, медленное, незаметное.

Человек, как существо биологическое, наследует сущность природы, ее стихийную нацеленность на совершенство. Но стихийное обогащается в нем сознательным и в вековечном движении-развитии становится генетической памятью.

Жизнь природы - саморазвитие. Жизнь человеческая во многом нацелена вовне: человек обуреваем жаждой познания красоты и жаждой творения красоты. Именно эта сторона его жизни в какой-то мере изменяет его биологическую природу, закрепляется в ней. В этом непрерывном процессе складывается одна закономерность за другой : красота бесконечно многообразна и потому не подвластна только теоретическому познанию, законы ее можно выявить только в самой красоте, в ее проявлениях, только в непосредственном общении, в переживании и творении красоты, и потому едва ли не главным законом является то, что любое открытие красоты в окружающем мире становится открытием красоты в самом себе, радостным открытием все большей способности воспринимать, переживать, а создание-творение красоты оборачивается само творением. Так, изначальное, природное самосовершенствование посредством эмоционально-интеллектуально-практической деятельности становится как бы новой ступенью изначальной

Человеческая жизнь, человеческая деятельность, понятая как реализация стремления к совершенству, отличается от эвотоционного самосовершенствования еще и тем, что сознательная жажда красоты всегда в той или иной мере перерастает в тобовь. Чувство прекрасного всегда любовно окрашено, любовью высвечено. Чувство красоты от чувства любви неотрывно. Красота рождает любовь, любовь рождает красоту. Этот закон взаимосвязи вбирает в себя целесообразность, но не сводится к ней: любовь всегда включает в себя момент бесцельности, бескорыстия.

Начав постигать человеческое совершенство на cтыкe анатомии-психологии-эстетики, И.Ефремов оставался при этом прежде всего интереснейшим эстетиком. В извечной триаде высших ценностей человечества  «Истина - Добро - Красота» он в открытую заменяет «добро» на «любовь», но подспудно, всей образной системой, всей логикой исследования «изменяет» и логику взаимодействия ценностей. Для него это: «Красота- Любовь - Истина». Истина не как знание, истнна в том традиционном русском понимании, которое вбирает в себя «естество, сущность, самую суть, существо предмета» (Даль), истина как суть человеческая, его предназначение, смысл его существования.

Ефремов-ученый не приемлет поэтических формул типа «нет безобразья в природе». Он знает, что природа бывает к человеку не только благосклонна, но и зла, жестока. Противоречивость природы именно тем и объясняется, что красота ее есть процесс самосовершенствования, в котором не может не быть переходным моментом. Ефремов-художник в тобой местности находит что-то радующее глаз и душу, примиряющее с собой и природой, вознаграждающее за трудности и неудачи. Геолог, герой рассказа «Озеро горных духов», не нашел золота, «однако он был в полном восторге от чудесной природы Алтая»: Золота не оказалось под ногами, но над головой «небо представляло собой море чистого золота» (1, 63).

Повсюду в мироздании таится неуловимая красота, щедро раскрывающаяся тем, кто в состоянии постичь ее, кто любовно всматривается в природу или творит в ней.
Красота побуждает человека к творчеству, то есть к умножению ее.

Непрерывность процесса «красота-любовь-истина-красота...» - основная идея самого поэтического из рассказов Ефремова «Катти Сарк»: общение с миром лесов и рек издревле рождало в народе массу красочных легенд-поверий - «крестьянский поэт» Роберт Бернс одну из них облек в поэтическую форму - художник создал картину, изображающую молодую ведьму из поэмы Бернса, Нэн Короткую Рубашку - образ юной Нэн поразил и наполнил ожиданием какого-то неопределенного чуда юного Джона Виллиса, а Джэн, похожая на Нэн, первая, невысказанная любовь, запала в его сердце, став сладостным воспоминанием-мечтой - мечта ведьма, помноженная на любовь к морю и парусникам, перевоплотилась в видение корабля-мечты, скользящего по волнам - Джон «заражает» своей мечтой знаменитого кораблестроителя и решает, что больше всего «чудесному твopeнmo рук человеческих» подходит название «Короткая Рубашка», «Катти Сарк», без имени Нэн, но «носовая фигypа, деревянная статуя под бушпритом, будет изображать Нэн Короткую Рубашку. Он позаботится, чтобы ее сделали похожей на ту самую Нэн-Джэн» - история плавания «Катти Сарк» сродни занимательному роману, волнующему душу каждому, кому посчастливится с ним: плавание на нем становилось  незабываемым, редким наслаждением, «такое судно, как первую любовь, никогда не забудешь», каждый моряк экипажа испытывал сладостное ощущение, что «судьба отметила и возвысила их, они плавают на   лучшем корабле мира». Корабль, рожденный легендой, становится легендой уходит в легенду.

«Катти Сарк» - «корабль самый прочный, самый легкий на ходу, самый совершенный по всем пропорциям, самый безопасный для плавания в любых морях» (1, 137). Рассказ об этом крылатом скороходе не содержит споров о красоте-целесообразности, это гимн самой целесообразности, «совершенству формы», и гимн человеческому единству с природой. Чувство красоты предстает здесь как некое чувство природы, способность человека не только умом, но всеми фибрами души понять-почувствовать вжиться-действовать согласно внутренним законам природы.

Внутренняя близость человека природе наиболее ярко проявляется в женщине. Как подлинный художник в любое свое произведение  вкладывает весь свой талант и все свое понимание жизни, так природа все свое стихийное стремление к совершенству и всю колдовскую силу мастерства вкладывает в прекрасных женщин. В произведениях И.Ефремова мужчина - мыслитель и художник - ищет законы прекрасного, стремится попять их, чтобы творить по ним; женщина же - сама красота, самое яркое ее воплощение. Мужчина знает пути к самоусовершенствованию, женщина извечно идет этим путем. Мужчины мучимы жаждой переделать мир, женщина прежде всего создает самое себя. Поэтому женщина всегда была и остается тайной. Тысячелетия женская тайна обещала гораздо больше, чем раскрывалась.

Загадка женщины - загадка самой природы. Это - попятное в непонятном и непонятное в попятном. Быть может, именно в восприятии женщины ярче всего оживает генетическая память поколений, возрождается в душе что-то будто бы уже пережитое когда-то. Быть может, именно поэтому восприятие женщины пробуждает и реально пережитое, ставшее собственным душевным опытом, общение с красотой природы. В романе «Час Быка» «пластическая голограмма воскресила облик той, которая осталась прежней лишь в памяти Гриф Рифта... Легкая юная радость исходила от всей ее фигypы. Будто в каюте звездолета очутилась фея Весны не умирающих сказок человечества, чтобы передать астронавтам то особое предчувствие сбывающегося счастья, которое свойственно только очень молодым в разгаре весны, пронизанной всеми ароматами, солнечными бликами и свежим ветром Земли». (У, 26 43). Женщина прекрасна не только сама по себе, но и тем, что сосредоточивает, концентрирует в душе все лучшее, чем запечатлелась в памяти красота природы. Не случайно все народы воспевают красоту своих женщин в сопоставлении со своей природой.

В первых рассказах и повестях И.Ефремов проводит четкую разделительную линию между красотой реальной и красотой, воплощенной искусством. Красота реальная есть целесообразность: «прекрасное всегда более законченно в женщине и отточено по законам физиологии» (Ш, 157). Красота в произведении искусства одухотворена любовью художника, задача которого «в правильном выражении сущности впечатления» (1, 67).

В повести «На краю Ойкумены», романе «Таис Афинская», где сказывается уже весь писательский опыт осмысления и красоты и любви, эта разделительная линия становится чисто внешней. Красота реальная и художественная сближаются в сущности своей.

Красота женщины здесь - это не только целесообразность, не только отточенность форм, это и «достоинство, которое отмечает женщину, сознающую свою красоту» (V, 1, 340), это и способность творить праздник в душах людей (так харaктeризует женскую красоту  Таис в наставлении-напутствии дочери), это и сила ее любви, помноженная на силу любви к ней.

Не только скультypа, но и реальная женщина обликом своим отражает отношение к ней..

Красота не есть что-то завершенное, не есть законченное совершенство. Жизнь - движение, красота живого - становление, движение к совершенству. Жизнь человеческая - неразрывная целостность движения физического и духовного. Задача художника - «не в слепом старании передать природу и не в попытках отразить отдельные впечатления», - понимает Пандион, герой повести «На краю Ойкумены». Задача художника выразить в физическом духовное движение, не только видеть, но и предвидеть, не только угадывать, но и предугадывать направление движения, в сиюминутном воплотить, что есть, что может быть, что должно быть, что будет.

Красота, таким образом, и дочеловечна, и человечна. Как процесс совершенствования, она осуществляла самое себя миллионы лет. Совершенствование - «непреложный закон» всего, что есть на Земле. Человек осуществляет этот закон в себе самом и взаимодействует с красотой вне себя, познает красоту, сотворенную природой и предыдущими поколениями, и творит сам. Только в содружестве с живой природой оживает заложенная в подсознание способность воспринимать прекрасное, только в содружестве - сотворчестве с живой красотой совершенствуется - развивается как красота ! - человек. Высшая целесообразность природы становится в человеке сознательным целеполаганием, красота - творческим отношением к миру. Красота - движение к совершенству осмысливается – как высший смысл человеческого бытия.